Книга «Утопия для реалистов»

Книга мне понравилась.

Основные идеи:

  • Базовый доход

Деньги это не привилегия, а право каждого. Почему чтобы иметь деньги нужно обязательно работать ? Автор приводит доводы в пользу базового дохода для всех.

  • Сокращение рабочей недели (15 часовая рабочая неделя)

С ростом технологий 5-дневная 8 часовая рабочая неделя начинает казаться архаизмом. Нормы труда по каким-то причинам не менялись уже многие десятилетия. Зачастую той же эффективности можно достигнуть и работая меньше.

  • Открыть границы между странами

Паспорта у людей стали появляться только в 20е годы 20 века. До этого люди жили без паспортов. Открытие границ кажется наиболее неправдоподобным шагом, но в тоже время самым мощным для борьбы с бедностью. Это очень сильно уравняет в правах и возможностях.

  • Налоги (прогрессивный налог, налог на капитал, налог на транзакции)

В книге есть несколько предложений по тому, что стоит облагать налогом, а что нет. Например, мне показалась интересной идея брать налог с транзакции на фондовой бирже, что приведет к значительному сокращению спекуляций. Или налог с капитала, который лежит без обращения на счету n лет. Или налог на наследство.

На VC есть хорошая статья по этой книге

Главы:

2) Почему нам следует всем раздавать бесплатные деньги.

3) Конец бедности

4) Удивительная история президента Никсона и его проекте закона о базовом доходе.

5) Новые цифры новой эры

6) Пятнадцатичасовая рабочая неделя

7) Почему не стоит быть банкиром

8) Наперегонки с машиной

9) За воротами страны изобилия

10) Как идеи меняют мир

Цитаты.

Для меня часто основные мысли и то, что я хотел бы забрать с собой из книги выражено в цитатах. Здесь их получилось очень много.

Еще в 1989 г. американский философ Фрэнсис Фукуяма отметил, что наступила эра, когда жизнь сводится к «экономическим расчетам, бесконечному решению технических проблем, экологическим соображениям и удовлетворению многообразных и усложненных потребительских требований

Но настоящий кризис нашего времени, моего поколения, не в том, что нам плохо или что нам станет хуже в дальнейшем.

Нет, настоящий кризис в том, что мы не можем придумать ничего лучшего.

 

история полна ужасающих форм утопизма, таких как фашизм, коммунизм, нацизм

 

Что бы мы ни говорили себе о свободе слова, наши идеалы подозрительно близки к ценностям, продвигаемым именно теми компаниями, которые могут оплатить рекламу в прайм-тайм

 

Обладай какая-либо политическая партия или религиозная секта хотя бы малой долей влияния, оказываемого на нас и наших детей рекламной индустрией, мы бы уже давно схватились за оружие.

 

Нынче, если дети от чего и страдают, так это от чрезмерной изнеженности.

 

Прогресс и экономическое процветание стали синонимами, но в XXI в. нам придется найти другие способы повышать качество жизни

 

Лучшие умы моего поколения думают над тем, как добиться, чтобы люди кликали по рекламе

 

Что нам нужно, так это новые горизонты, способные разжечь искру воображения

 

Основу того, что мы сегодня называем цивилизацией, давным-давно заложили мечтатели, каждый из которых выбирал свой собственный путь.

 

Мы должны желать не реализованной утопии, а мира, в котором воображение и надежда живы и деятельны

 

К тому же бесплатные деньги смазывают колеса экономики в целом: люди больше покупают, что стимулирует занятость и доходы

 

Чем хороши деньги? Прежде всего, люди могут купить на них то, что им действительно необходимо, а не то, что им нужно по мнению других, считающих себя экспертами

 

бесплатные деньги всем. Не по привилегии, а по праву

 

Хиршман также писал, что, как только утопия воплощается в действительность, она почти сразу начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся

 

В действительности отсутствие работы делает нас глубоко несчастными

 

Мы, обитатели Страны изобилия, богаты благодаря организациям, знаниям и социальному капиталу, накопленному нашими предками.

 

Почему бедные люди совершают глупые поступки

Бедняки сталкиваются с аналогичной проблемой. Они принимают плохие решения не потому, что сами они дурные, а потому, что они живут в таком контексте, в котором любой будет принимать дурные решения.

 

Существует ключевое отличие людей занятых от людей бедных: от бедности не удается отдохнуть

 

Дефицит — понятие относительное, — замечает Шафир. — Можно говорить о недостаточном доходе, а можно — о чрезмерных ожиданиях

 

Экономический рост исчерпал свои возможности улучшать материальное положение людей в развитых странах, — заключает британский исследователь Ричард Уилкинсон. — При получении новых благ каждое приобретение вносит все меньший вклад в ваше благополучие

 

говоря по Уилкинсону, «психосоциальные последствия» таковы, что люди, живущие в характеризующихся неравенством обществах, больше времени проводят в волнениях о том, какими их видят другие. Это снижает качество отношений (что проявляется, например, в недоверии к незнакомцам и тревогах по поводу своего статуса).

 

Откровенно говоря, в США воплощение американской мечты менее вероятно, чем практически в любой другой стране мира. Желающему пробиться с самого низа наверх собственным трудом больше подойдет Швеция, где у родившегося в бедности все же есть надежда на светлое будущее

 

И на самом деле общество не может функционировать в отсутствие некоторого неравенства. Нужны стимулы к работе, предпринимательству, превосходству, а деньги — очень действенный побудительный мотив.

 

Однако самым удивительным открытием является, наверное, то, что от слишком большого неравенства страдают даже богатые. Они тоже становятся более склонны к депрессии, подозрительности и испытывают огромное множество трудностей в социальном плане

 

Неравенство доходов, — говорят два ведущих ученых, проводившие исследование 24 развитых стран, — делает нас недовольными своей жизнью, даже если у нас все относительно в порядке

 

Согласно английскому писателю Артуру Янгу (1741–1820), «только идиот не понимает того, что нижние классы следует держать в бедности — или же они утратят трудолюбие

 

Историки относят подобные идеи к меркантилизму — согласно этому учению то, что является потерей для одного человека, оказывается приобретением для другого

 

Как говорил известный экономист Бернард де Мандевиль (1670–1733), «очевидно то, что в свободной стране, в которой запрещено рабство, вернейшим богатством является множество трудолюбивых бедняков»

 

Бедность — великий враг человеческого счастья; она определенно уничтожает свободу и одни добродетели делает непрактичными, а другие — почти невозможными», — писал британский лексикограф Сэмюэл Джонсон в 1782 г.

 

Кстати, в Европе число пустующих домов вдвое превышает число бездомных[129]. В США на каждого бездомного приходится пять пустующих домов

 

Чужбина, которую мы называем прошлым, позволяет нам заглянуть за горизонты того, что есть, и увидеть, что может быть. Зачем плодить теории о безусловном базовом доходе, если можно проследить его взлет и падение в 1970-х?

 

Прошлое позволяет понять одну простую, но очень существенную вещь: все могло быть иначе. То, как организован наш мир, не является следствием безальтернативного сценария развития. Нынешний статус-кво запросто мог сложиться в результате тривиальных, но важных поворотов истории.

 

Историки не верят в существование однозначных и непоколебимых законов развития и экономики; мир управляется не отвлеченными силами, а людьми, прокладывающими собственный курс. Следовательно, прошлое не только помещает настоящее в контекст, но и способно пробудить наше воображение.

 

Мальтус ошибался насчет демографического взрыва, который объяснялся главным образом растущим спросом на детский труд. В то время дети были своего рода ходячими копилками, а их доходы — некими пенсионными программами родителей. Даже сегодня, как только популяция освобождается от бедности, рождаемость в ней падает, и люди находят другие способы вложения в свое будущее

 

Впервые с момента принятия Закона о социальной защите в 1935 г. помощь бедным вновь стала считаться услугой, а не правом

 

Идет не война с бедностью, а война с бедными

 

Валовый внутренний продукт… является мерой всего… за исключением того, ради чего стоит жить.

 

будто жизнь без бедности — это привилегия, которую нужно заработать, а не право, которого мы все заслуживаем.

 

Сегодня у среднего африканца с мобильным телефоном есть доступ к большему количеству сведений, чем было у президента Клинтона в 1990-х,

 

Будь вы ВВП, то для вас идеальным гражданином был бы больной раком заядлый игрок, озабоченный своим затяжным бракоразводным процессом и справляющийся с ним с помощью горстей прозака и истерического шопинга в «черную пятницу».

 

С точки зрения ВВП, — говорит писатель Джонатан Роу, — худшими семьями в Америке являются те, что и в самом деле ведут себя как семьи — сами себе готовят еду, прогуливаются после обеда и разговаривают друг с другом, а не просто отдают своих чад на откуп коммерческой культуре

 

Если бы банковская деятельность вычиталась из ВВП, а не прибавлялась к нему, — писали недавно в Financial Times, — можно было бы предположить, что финансового кризиса бы не произошло

 

Мы живем в мире, где, похоже, установилось странное правило: чем важнее ваше занятие для жизни (уборка, кормление грудью, обучение), тем меньше ваш вклад в ВВП. Как сказал в 1984 г. нобелевский лауреат Джеймс Тобин, «все больше наших ресурсов, включая лучших представителей молодежи, мы бросаем в финансовую деятельность, далекую от производства товаров и услуг, — деятельность, приносящую большую личную прибыль, несоотносимую с ее общественной пользой»

 

Идея, будто ВВП по-прежнему является точной мерой общественного благосостояния, — один из самых распространенных мифов нашего времени. Даже политики, которые спорят между собой буквально обо всем, всегда соглашаются на том, что ВВП должен расти. Рост — это хорошо. Хорошо для занятости, для покупательной способности, а также и для нашего правительства: оно сможет больше потратить.

 

На самом деле ВВП — как раз то, что нужно журналисту: регулярно публикуемые точные цифры плюс повод процитировать эксперта. Важнее всего то, что ВВП — понятный критерий. Справляется ли правительство со своей задачей? Как дела у нашей страны? Стала ли жизнь немного лучше? Без паники, у нас есть последние данные о ВВП, они скажут нам все, что нужно.

 

Во многом подобно космическому спутнику, способному наблюдать за погодой на целом континенте, ВВП может дать общую картину состояния экономики

 

Во всем мире экономисты начали играть доминирующую роль в политике. Большинство из них получили образование в США, стране — колыбели ВВП, где в моду вошла новая форма экономики, основанная на моделях, уравнениях и числах. Многих, многих числах.

 

В 1900 г. люди, говоря об «экономике», обычно подразумевали просто «общество». В 1950-х же возникло новое поколение технократов, придумавших совершенно новую цель: «экономика» должна «расти». Что более важно, они думали, будто знают, как этого добиться.

 

ВНП отражает всю экономическую деятельность страны (в том числе за рубежом), а ВВП учитывает экономическую деятельность только внутри страны (включая предприятия других государств).

 

До изобретения ВВП об экономистах редко вспоминали в прессе, но в годы после Второй мировой войны на них начали ссылаться авторы множества статей. Экономисты освоили трюк, никому более не доступный: управление действительностью и предсказание будущего.

 

В 1953 г., когда ООН опубликовала первое стандартное руководство по расчету ВВП, оно состояло из менее чем полусотни страниц. В последней редакции, изданной в 2008-м, 722 страницы. И хотя этот документ склоняют в СМИ на все лады, мало кто действительно понимает, как же вычисляется ВВП. Даже многие профессиональные экономисты понятия об этом не имеют

 

Для того чтобы измерить ВВП, необходимо учесть многочисленные данные и принять сотни совершенно субъективных решений относительно того, что считать, а что игнорировать. Несмотря на такую методологию, определение ВВП относят к точным наукам, а его мельчайшие колебания способны привести к новым выборам в органы власти или к краху политической карьеры. И все же эта кажущаяся точность иллюзорна. ВВП не является четко обозначенным объектом, ждущим, когда его «измерят». Измерение ВВП — это попытка измерить идею.

 

Нельзя отрицать то, что ВВП пришелся очень кстати в военное время, когда враг был у ворот и само существование страны зависело от производительности, от выпуска как можно большего количества танков, самолетов, бомб и гранат. В военное время совершенно оправданно брать в долг у своего будущего. В военное время есть смысл загрязнять среду и влезать в долги. И даже может оказаться, что стоит пренебречь семьей, отправить детей работать на конвейере, пожертвовать своим свободным временем и забыть обо всем, что делает жизнь достойной.

В самом деле, в военное время нет критерия более полезного, чем ВВП.

 

Еще в 1972 г. четвертый король Бутана предложил перейти к измерению «валового национального счастья», поскольку ВВП игнорирует важнейшие аспекты культуры и благополучия (прежде всего знание народных песен и танцев).

 

Более того, нам необходима хорошая порция раздражения, разочарования и неудовлетворенности, которые будут толкать нас вперед.

Недовольство, — писал Оскар Уайльд, — первый шаг к прогрессу как у отдельного человека, так и у народа»

 

Так какие у нас есть альтернативы? Два претендента — индикатор подлинного прогресса (ИПП) и индекс устойчивого экономического благосостояния (ИУЭБ), учитывающие загрязнение, преступность, неравенство и добровольную работу. В Западной Европе ИПП рос куда медленнее ВВП, а в США даже снижается с 1970-х. А как насчет Международного индекса счастья — рейтинга, который отражает состояние окружающей среды и в котором наиболее развитые страны фигурируют в середине, а США болтается в самом низу?

 

Скажем иначе: некоторые вещи, например музыка, всячески сопротивляются попыткам повысить эффективность.

В отличие от производства холодильника или автомобиля уроки истории и посещения врача попросту нельзя сделать «более эффективными

 

Согласно Баумолю, главное препятствие, мешающее выделить ресурсы на подобные благородные цели, — «иллюзия, будто мы не можем этого себе позволить».

Весьма стойкая иллюзия. Тому, кто одержим эффективностью и производительностью, трудно понять истинную ценность образования и ухода. Потому — то многие политики и налогоплательщики замечают одни только издержки. Они не понимают, что чем богаче становится страна, тем больше ей следует тратить на учителей и врачей. Вместо того чтобы видеть в росте этих затрат благословение, в них усматривают болезнь.

 

Ценность» и «производительность» нельзя выразить объективно, в цифрах, даже если мы притворяемся, будто все обстоит наоборот: «У нас высокий процент выпускников, значит, мы даем хорошее образование», «У нас большая доля аудитории, значит, мы делаем хорошее телевидение», «Экономика растет, значит, дела у нашей страны идут хорошо»…

 

производительность — для роботов. Люди превосходно умеют растрачивать время, экспериментировать, играть, исследовать и заниматься творчеством»

 

спора противостоящих общественных групп, в котором действенность аргумента обусловлена его чрезмерной упрощенностью»

 

Задаваясь целью роста, мы должны уточнять, что должно расти и для чего

 

Нам не скучно до смерти; мы вусмерть заработались. Армия психологов и психиатров борется не с распространяющейся скукой, а с эпидемией стресса.

 

Больше досуга — чудесный идеал, но он попросту слишком дорог. Если мы все станем работать меньше, наш уровень жизни обрушится.

 

Есть серьезные признаки того, что для современной экономики знаний даже 40 — часовая рабочая неделя избыточна. Исследования показывают, что человек, который постоянно задействует свои творческие способности, в среднем может быть продуктивен не более шести часов в день

 

Психологи продемонстрировали, что, когда у человека нет работы, это подрывает его благополучие сильнее, чем развод или потеря близкого[254]. Время лечит любые раны, кроме отсутствия работы. Ведь чем дольше вы находитесь на обочине, тем глубже вы сползаете в кювет.

 

Образовательные учреждения XXI в. должны учить не только трудиться, но и жить, что гораздо важнее.

 

Причем оказывается, что именно те виды деятельности, которые нацелены на перераспределение денег и практически не создают прибавочной стоимости, оплачиваются лучше всего. Это удивительное, парадоксальное положение дел. Как получается, что проводникам процветания — учителям, полицейским, врачам — платят так мало, в то время как у малозначащих, избыточных и даже разрушительных посредников дела идут так хорошо?

 

В этом и заключается экономический прогресс. С ростом эффективности ферм и заводов их доля в экономике падала. И чем производительнее становились сельское хозяйство и обрабатывающая промышленность, тем меньше работников им требовалось. В то же время это изменение приводило к росту сектора услуг. Но прежде чем получить работу в этом новом мире консультантов, бухгалтеров, программистов, советников, брокеров и юристов, нам сначала следовало приобрести соответствующую квалификацию.

Этот рост породил огромное богатство.

Как ни странно, он также породил систему, в которой все больше людей могут зарабатывать деньги, не внося ощутимый вклад во всеобщее благосостояние. Назовем это парадоксом прогресса: здесь, в Стране изобилия, чем богаче и умнее мы становимся, тем проще без нас обойтись.

 

Возможно, очень возможно, — предполагает писатель и экономист Умар Хак, — люди нужны банкам гораздо больше, чем банки нужны людям

 

Мир банковской деятельности переполнен умными людьми. «Гений великого спекулятивного инвестора в том, чтобы увидеть то, чего другие еще пока не видят, — объясняет экономист Роджер Бутл. — Это навык. Как и способность стоять на мыске одной ноги c полным чайником на голове, не теряя равновесия и не проливая ни капли»[272].

Иными словами, тот факт, что нечто является сложным, не делает это автоматически ценным.

 

Итог в том, что богатство может быть где-то сосредоточено, но это не означает, что оно там же и создается. Это одинаково верно в отношении и феодального землевладельца былых времен, и нынешнего исполнительного директора Goldman Sachs. Единственная разница в том, что банкиры порой на минуту забываются и воображают себя великими создателями всего этого богатства. Лорд, который гордился тем, что живет трудом своих крестьян, не питал подобных иллюзий.

 

Наш достаток существенно вырос, но свободного времени у нас вовсе не море. Совсем наоборот. Мы работаем как никогда много. В предыдущей главе я описал, как мы возложили свое свободное время на алтарь культа потребления.

 

Современному рынку одинаково безразличны и полезность, и качество, и инновации. Единственное, что для него важно, — прибыль. Иногда это приводит к восхитительным прорывам, иногда не приводит. Создание одного бесполезного рабочего места за другим, будь то работа для телемаркетолога или налогового консультанта, имеет прочное обоснование: можно сколотить состояние, не произведя вообще ничего.

 

Согласно Энгельсу, заводской рабочий XIX в. не восставал против землевладельческой элиты потому, что его мировоззрение было затуманено религией и национализмом.

 

Если мы введем налог на транзакции — обязательную уплату налога при каждой покупке или продаже акции, — высокочастотным трейдерам, практически не приносящим пользу обществу, будут больше не выгодны мгновенные покупки и продажи финансовых активов. На самом деле мы сэкономим на легкомысленных расходах, поддерживающих финансовый сектор.

Теперь переведем на нормальный язык: высокие налоги заставят больше людей делать работу, которая полезна.

 

Не потому, что учителю достаются награды вроде денег, власти или положения, а потому, что учитель во многом определяет нечто более важное — направление человеческой истории.

 

Если мы перестроим образование на основе наших новых идей, рынок труда радостно последует за ними. Представим себе, что мы увеличили долю искусств, истории и философии в школьной программе. Можно биться об заклад, что возрастет спрос на художников, историков и философов.

 

И раз уж мы об этом заговорили, давайте избавимся и от того заблуждения, что высокий заработок автоматически отражает нашу ценность для общества

 

В США разрыв между богатыми и бедными уже больше, чем был в Древнем Риме, экономика которого основывалась на рабском труде

 

Действительность такова, что для создания успешного предприятия требуется все меньше и меньше людей, а это значит, что от каждого нового успешного предприятия выигрывают все меньше и меньше людей.

 

Это одна сторона явления, которое экономисты называют «поляризацией рынка труда», — ширящейся пропасти между «паршивой работой» и «прекрасной работой»

 

Будущее мира зависит от механического рабства — рабства машин

 

Когда его спросили, какую стратегию он выбрал бы в игре против компьютера, он ответил, почти не задумываясь: «Я бы взял с собой молоток»

 

брать налоги с капитала, а не с труда

 

Нам сегодня трудно вообразить общество будущего, в котором оплачиваемый труд не будет являться альфой и омегой нашего существования. Но неспособность представить себе мир, где все иначе, свидетельствует только о бедности фантазии, но никак не о невозможности перемен.

 

Перераспределение денег (базовый доход), времени (укороченная рабочая неделя), налогообложения (брать налоги с капитала, а не с труда) и, конечно, роботов.

 

Мы должны спасти капитализм от капиталистов

 

Будущее уже здесь, оно просто неравномерно распределено

 

По оценкам ОЭСР, бедные страны теряют из-за неуплаты налогов втрое больше, чем получают в виде иностранной помощи[338]. К примеру, борьба с офшорами потенциально может принести гораздо больше пользы, чем любые благонамеренные программы помощи.

 

На конференции 1920 г. в Париже международное сообщество пришло к первым в истории соглашениям об использовании паспортов.

 

Как это ни странно, мир открыт нараспашку для всего — кроме людей.

 

Конечно, экономический рост не является панацеей, но за пределами Страны изобилия он остается главным двигателем прогресса.

 

Скажем, Джон из Техаса умирает от голода. Он просит у меня еды, но я отказываю. Если Джон умрет, то чья в этом вина? Возможно, я лишь позволил ему умереть, что не вполне великодушно, но и не вполне является убийством.

Теперь представим себе, что Джон не просит еды, а идет на рынок, где полно людей, готовых обменять свои товары на работу, которую он может выполнить. Однако на этот раз я нанимаю пару вооруженных с головы до пят ребят, чтобы они не пустили Джона на рынок. Через несколько дней он умирает с голоду.

Могу ли я заявлять о своей невиновности?

Рассказ о Джоне — рассказ о нашей глобализации «всего, кроме рабочей силы»

 

Границы — самая большая причина дискриминации за всю историю человечества.

 

Масштабы неравенства людей, живущих в одной и той же стране, ничто по сравнению с неравенством людей, имеющих разное гражданство.

 

Сегодня богатейшие 8 % получают половину мировой прибыли[346], а богатейший 1 % располагает более чем половиной всего мирового богатства[347]. Беднейший миллиард потребляет 1 % от общего потребления; богатейший — 72 %

А собственность всего восьми человек — богатейших людей на земле — равноценна собственности беднейшей половины человечества

Да-да, всего восемь человек богаче 3,5 млрд вместе взятых

 

Но когда сверхгибкая рабочая сила направляется к нам из развивающихся стран, мы вдруг видим в них экономических нахлебников. Те, кто ищет убежища, имеют право остаться, только если у них есть основания опасаться дома преследований из-за своей религии или происхождения.

Полное безумие, если вдуматься.

 

Возьмем сомалийского младенца. Вероятность того, что он доживет до своего пятого дня рождения, — 20 %. Теперь сравним его с американскими солдатами, смертность которых составляла 6,7 % в Гражданской войне, 1,8 % во Второй мировой войне и 0,5 % во время войны во Вьетнаме[352]. Но мы незамедлительно отправим сомалийского младенца обратно, если окажется, что его мать — не «настоящая» беженка. Обратно на фронт сомалийской детской смертности.

 

Границы США влияют на заработки рабочих, имеющих одинаковую производительность, сильнее, чем любые формы дискриминации в оплате труда (гендерные, расовые или этнические)», — отмечают три экономиста. Это апартеид глобального масштаба. В XXI в. к настоящей элите причисляются те, кто родился не в правильной семье или правильном классе, а в правильной стране[356]. Но эта современная элита едва ли осознает свое везение.

 

Но если не разнообразие виновато в разобщенности современного общества, то что? Ответ прост: бедность, безработица и дискриминация. «Вовсе не разнообразие сообщества подрывает доверие в нем, — заключают Абаскал и Балдассарри, — а те недостатки, с которыми сталкиваются люди в гетерогенных сообществах».

 

Рост рабочей силы означает рост потребления, спроса — и рост количества рабочих мест. Если мы настаиваем на сравнении рынка труда с игрой в музыкальные стулья, то это такой ее вариант, где новые игроки приносят новые стулья

 

Вы все еще не убеждены? Страны могут вообще не давать иммигрантам права на получение государственной помощи или предоставлять его через определенное количество лет либо после того, как переселенцы уплатят $50 000 налогов. Можно ввести подобные ограничения, если есть опасение, что приезжие могут угрожать политической стабильности или будут плохо интегрироваться. Можно ввести экзамены на знание языка и культуры. Можно не давать права голосовать. Можно отправлять иммигрантов домой, если те не смогут найти работу.

Нечестно? Пожалуй. Но вовсе не пускать людей несравненно более нечестно.

 

Сложность заключается не в новых идеях, а в освобождении от старых.

 

Человека убежденного трудно переубедить

 

Ученый назвал этот феномен «когнитивный диссонанс». Когда наша глубокая убежденность сталкивается с действительностью, мы скорее станем отрицать действительность, чем изменим наши взгляды.

 

Сообразительные люди, заключает американский журналист Эзра Клейн, используют свой интеллект не для поиска правильного ответа, а для поиска ответа, который они хотели бы получить

 

Вопрос не в том, могут ли новые идеи победить старые, а в том, какэто происходит.

 

Исследования показывают, что внезапные встряски могут творить чудеса. Джеймс Куклински, политолог из Университета Иллинойса, обнаружил, что люди более всего склонны менять свое мнение тогда, когда они непосредственно сталкиваются с новыми неприятными фактами

 

Если верно то, что идеи меняют мир не постепенно, а спорадически — в кризисные моменты, — базовая посылка нашей демократии, нашей журналистики и образования совершенно ошибочна

 

Мировоззрение — не конструктор лего, в котором можно добавить кусочек здесь и убрать кусочек там. Это крепость, укрепляемая всеми существующими средствами, покуда давление на ее стены не станет настолько сильным, что те рушатся.

 

Один-единственный голос против может изменить всю картину. Когда всего один человек в группе придерживался истины, испытуемые были более склонны доверять собственным глазам. Пусть это воодушевит тех, кто чувствует себя вопиющим в пустыне: продолжайте строить воздушные замки.

 

Йорис Лейендейк, журналист Guardian, два года изучавший изнанку лондонского финансового сектора, в 2013 г. так подытожил свой опыт: «Будто стоишь в Чернобыле и видишь, что они перезапустили реактор, не сменив прежнего руководства»

 

Слово «кризис» происходит из древнегреческого языка и буквально означает «разделять», «просеивать». Таким образом, кризис — это момент истины, в который осуществляется фундаментальный выбор. Но кажется, что в 2008 г. мы не могли сделать такой выбор. Внезапно обнаружив себя перед лицом обрушения всего банковского сектора, мы были лишены настоящих альтернатив; мы могли лишь и дальше сползать по тому же пути.

Тогда, наверное, «кризис» — не самое подходящее слово для нынешнего нашего положения? Мы, скорее, в коме. Это тоже древнегреческое слово. Оно означает «глубокий сон без сновидений».

 

Те идеи, что сегодня кажутся политически невозможными, могут однажды стать политически неизбежными

 

Оставалось только ждать критического момента. «Один лишь кризис — подлинный или кажущийся — дает настоящую возможность, — объяснял Фридмен. — Когда этот кризис происходит, то принимаемые меры зависят от того, какие идеи окажутся под рукой»

 

Может показаться, что мы застали «конец истории»: последней остановкой была «либеральная демократия», а «свободный потребитель» подводит итоги развития нашего биологического вида

 

По прошествии времени видно, что появление на сцене Фридмена ознаменовало приход эры, в которой главными мудрецами западного мира стали экономисты. Эта эпоха продолжается по сей день[401].

 

Мы живем в мире менеджеров и технократов. «Давайте просто сконцентрируемся на решении задач, — говорят они. — Сосредоточимся на том, чтобы сводить концы с концами». Политические решения непременно представляются как необходимые — нейтральные и объективные, — будто никакого иного выбора нет. Проявление этой тенденции заметил еще Кейнс: «Люди практики, которые считают себя совершенно не подверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого — нибудь экономиста прошлого»

 

Естественно, нам следует по-прежнему гордиться свободой, которую для себя и для нас завоевали прошлые поколения. Но чего стоит наша свобода слова, если нам больше нечего сказать? Какой смысл в свободе собраний, если мы утратили чувство сопричастности? Какой цели служит свобода вероисповедания, коли мы больше ни во что не верим?

 

Прогресс — это воплощение Утопий», — давным-давно написал Оскар Уайльд[403]. Пятнадцатичасовая рабочая неделя, безусловный базовый доход, мир без границ — все это безумные идеи, но надолго ли?

 

Идеи, даже самые возмутительные, изменили мир и изменят его вновь. «В действительности, — писал Кейнс, — только они и правят миром»

 

Все начинается с восстановления языка прогресса.

Реформы? Да, черт возьми. Давайте по-настоящему пересмотрим финансовый сектор. Чтобы банки не рушились немедля по наступлении очередного кризиса, заставим их формировать более крупные подушки безопасности. Раздробим их, если потребуется, чтобы в следующий раз счет не пришлось оплачивать налогоплательщикам из — за того, что банки «слишком велики для падения». Выявим и уничтожим все налоговые гавани, чтобы богатых можно было заставить честно делиться, а у их бухгалтеров появилось стоящее занятие.

Меритократия? Давайте. Давайте, наконец, платить людям соответственно их вкладу. Мусорщики, няньки и учителя, очевидно, получат существенную прибавку, в то время как заработки множества лоббистов, юристов и банкиров рухнут в минус. Хочешь заниматься тем, что вредит общественности, — вперед. Но за такую привилегию придется заплатить немалые налоги.

Инновации? Конечно. Даже сегодня таланты растрачиваются впустую. Когда-то выпускники университетов, входящих в Лигу плюща, шли работать в науку, образование, на государственную службу — сегодня же они гораздо чаще выбирают банковское дело, юриспруденцию и распространителей рекламы вроде Google и Facebook. Задумайтесь на секунду о тех миллиардах долларов налогоплательщиков, которые идут на обучение лучших умов общества лишь для того, чтобы последние могли наиболее эффективно эксплуатировать других людей, — и голова у вас пойдет кругом. Только представьте себе, насколько все было бы иначе, если бы самые эффективные и талантливые представители нынешнего поколения взялись за решение величайших проблем нашего времени. Например, таких, как изменение климата, старение населения, неравенство… Вот где были бы настоящие инновации[406].

Эффективность? В этом-то и весь смысл. Задумайтесь: каждый доллар, вложенный в бездомного человека, окупается втрое благодаря экономии на медицинском обслуживании, полиции и судебных издержках. Только представьте себе, чего можно достигнуть устранением детской бедности. Решать задачи подобного рода значительно полезнее, чем «управлять» ими, что в долгосрочной перспективе обходится гораздо дороже.

Сократить государство-няньку? В точку. Давайте выкорчуем эти бессмысленные, самонадеянные курсы по трудоустройству для потерявших работу (которые на самом деле продлевают период незанятости) и прекратим муштровать и унижать получателей пособий. Дадим каждому базовый доход — венчурный капитал для людей, — который позволит нам самим решать, как жить.

Свобода? О, это песня. На момент написания этих строк более трети занятых прозябают на работе, которую считают ненужной и бессмысленной. Не так давно я выступал перед несколькими сотнями консультантов с лекцией, в которой говорил о том, что бесполезной работы становится все больше. К моему изумлению, аудитория не возмутилась. Более того, после выступления люди признавались, что некое бессмысленное, но высокооплачиваемое дело дало им финансовую свободу, позволившую заняться менее прибыльным, но более стоящим делом.

 

Эти рассказы напомнили мне о том, как внештатные журналисты пишут заказные статьи для компаний, которые они презирают, для того чтобы иметь возможность заниматься критическими журналистскими расследованиями (касающимися точно таких же компаний). Мир встал с ног на голову? Очевидно, при современном капитализме мы финансируем то, что искренне считаем полнейшей ахинеей.

 

Пришло время определить заново понятие «работа». Когда я призываю сократить рабочую неделю, я ратую не за долгие и сонные выходные. Я призываю нас всех уделять больше времени тому, что для нас действительно важно. Несколько лет назад австралийская писательница Бронни Уэйр опубликовала книгу «Пять главных вещей, о которых сожалеют умирающие» о пациентах, за которыми она ухаживала, работая медсестрой[407]. И знаете что? Ни один из ее героев не говорил, что лучше бы он внимательнее изучал созданные его коллегами презентации в PowerPoint или активнее обсуждал проблему совместной деструктивной деятельности пользователей интернета. Самым большим сожалением было: «Жаль, что мне не хватило смелости прожить жизнь так, как я хотел, а не так, как от меня ждали другие». Второе место: «Жаль, что я так много работал».

 

С момента финансового краха 2008 г. и начала эпохи брекзита и Трампа все больше людей жаждет настоящего, мощнейшего противоядия против ксенофобии и неравенства. Новой карты мира. Нового источника надежды

 

И от левых, и от правых мы слышим о том, что нужно больше работы и больше рабочих мест. Для основной части политиков и экономистов занятость не имеет морального измерения: чем больше, тем лучше. Я склонен утверждать, что пришло время для нового рабочего движения. Такого, которое станет бороться не только за новые рабочие места и более высокие зарплаты, но и, что важнее, за более осмысленную и ценную работу. И тогда мы увидим, что, стоит нам начать тратить больше времени на отупляющие исследования рынка, одуряющее администрирование и загрязнение окружающей среды, безработица вырастет и что, когда мы станем дольше заниматься тем, что нас удовлетворяет, безработица снизится

 

Я не сразу понял, что моя так называемая нереалистичность не связана с какими бы то ни было изъянами в моих рассуждениях. Люди называли мои идеи «нереалистичными», просто подразумевая, что те не соответствуют статус — кво. А самый действенный способ заткнуть рот человеку — дать ему почувствовать себя идиотом. Это даже лучше, чем цензура, ведь этот человек почти наверняка станет держать язык за зубами

 

Во — первых, поймите, что на свете много людей, подобных вам. Много, много людей. Читатели бесчисленное количество раз говорили мне, что, хотя они всецело верят в идеи, изложенные в моей книге, мир кажется им испорченным и полным алчности. Я посоветовал выключить телевизор, осмотреться и сорганизоваться. У большинства людей сердце на месте

 

Помните: те, кто призывал к отмене рабства, предоставлению избирательного права женщинам и легализации однополых браков, тоже считались психами. Пока история не показала, что они были правы.

 

На самом деле мы обращаем слишком мало внимания на огромный объем работы, которую люди делают бесплатно

 

раз уж мы об этом заговорили, кто поможет нам больше, чем крупнейший венчурный капиталист в истории — правительство? В конце концов, почти все прорывные инновации финансируются налогоплательщиками. Например, каждая фундаментальная технология в вашем iPhone — емкостное сопротивление, твердотельная память, GPS, интернет, сотовая связь, Siri, микропроцессоры и сенсорный экран — была изобретена исследователями, находящимися на государственной службе

 

Добавить комментарий